АМЕРИКАНСКИЕ МЕТАФОРЫ
ТРЕТЬЯКОВИЧ В МЕТРОПОЛИТЕН МУЗЕЕ

Мы в Нью-Йорке. Шествуем по Мэдисон-Авеню. Мои усы топорщатся, надеясь преодолеть высоту небоскребов. Шикарная улица. Дома моды, галереи. Богато. У Централ-Парка, где музей Гугенхайма, сворачиваем налево, и пару кварталов до помпезного входа в Метрополитен. Огромные баннеры во весь фасад зазывают на выставки. Билет можно купить за 5 центов, 5 долларов, 500 долларов – это добровольный благотворительный взнос, а вместо билета цветной жестяной жетончик на лацкан или кармашек, и на память.
Напоминаю: я – Третьяковский Кот-смысловод, путешествующий музейный гуляка, искатель и восхищатель сокровищ. Не стремитесь к парадной лестнице, а сразу налево. Там помпейские фрески. Золотистые фигуры на терракотовом фоне. Чудо, которое украшало публичный дом. Музицирующие гетеры и пирующие завсегдатаи в белых тогах. Красота в таком месте необходима, чтоб уходить не хотелось, чтоб все деньги там оставляли. Вот цель, сила и смысл искусства. За этим залом галерея декоративных росписей на белом фоне, тонких, изысканных – легкая паутина, в которой даже мухой оказаться радостно. Один вопрос мучит: как умудрились перетащить фрески через океан?
Дальше легко запутаться. Основная музейная коллекция, делится на страны и эпохи. Кроме нее, подаренные музею частные коллекции – по два-три зала, где золотыми буквами – имя дарителя над входом. Каша в голове невероятная. Где Боттичелли, где Сосетта, где Клуэ – Тесею в Лабиринте с клубком ниток было проще. Шедевров много. Американцы в XIX в. знали, во что вкладывать деньги. Скупали искусство всех веков и народов. Хорошее вложение капитала – приватизация мировой культуры. Русские так поступали чуть раньше.
Стоп! Эту картину я знаю. Беклин, «Остров мертвых». Символист-философ. Самый знаменитый из его холстов. Темнеющая морская гладь, тяжелый силуэт острова с вертикалями деревьев, похожих на пинии. Лодка тихо движется к острову-пещере, в ней перевозчик (Харон?). Конец сущего, торжественный финал бытия. Драматизм и величие. Беклин не пугает, он предлагает задуматься. Кто ж об этом не думал?! Шопен не писал «Траурный марш». Это часть сонаты, которую приспособили в соответствии с интонацией.

Испанские баллады

По мягкому ковролину, съедающему шаги, к испанцам. Эль Греко - целых ползала. «Вид Толедо». Любимый город Доменикоса Теотокопулоса, приютивший скитальца, ставший второй родиной и давший его творчеству вечный свет, полон драматизма, духовного полета, который смог ощутить и выразить великий грек только в Испании – стране, больной инквизицией, религиозными запретами, доведенной до маразма. Его судьба похожа на нашего Феофана Грека, жившего за три века до того. Тоже религиозный мыслитель, другие просто не выживали. Вид Толедо – метафорическая исповедь, великий эзопов язык, маска мудреца. Гимн природе, смятение души, ужас, незащищенность и восторг пред величием стихий. Ночь или день – какая разница! Это состояние разума.
«Поклонение пастухов» на той же стене – полон экспрессии и смело придуман. Вся мизансцена освещена светом, который исходит от Младенца Христа. Он – источник света, которым освещены Дева Мария, Иосиф, пастухи и три ангелочка, парящие сверху. Фигуры вытянуты, бестелесны. Экспрессия полета и возвышенность духа – Благодать.
Гойя, «Махи на балконе». Загадка. Удивительный холст. Будто ничего особенного, жанровая сценка. Скучающие болтушки-дамочки, решетка балкона и два таинственных кавалера в полутьме. Двухметровый холст – что подвигло его написать такой сюжет такой величины? Кто эти махи? Кто эти кабальеро? Почему ничем непримечательная сцена так завораживает и так запоминается? Почему спустя более полувека Эдуард Мане сыграл свой парижский вариант на эту тему? У меня нет однозначного ответа. Не думаю, что он кроется в белом платье и черной мантилье левой дамы и белой мантилье и черном платье другой. И безликость кабальеро не имеет принципиального значения. Может быть, это аналог «бабушки в окошке»? Созерцатели мира и есть сам мир. А если подняться этажом выше, мы найдем среди импрессионистов еще одного Эдуарда Мане – «В лодке». Тема та же – созерцание. Дама с кавалером в лодке катаются. Море, прекрасный солнечный день. Мгновения бессмысленного счастья. Кстати, в терракотовых помпейских фресках тоже это вечное счастье прекрасных золотистых мгновений. Мур-р-р-р!

Сияющая любовь мужа дельфтской булочницы

Целых пять Вермееров Дельфтских! «Дама с лютней», «Молодая женщина с кувшином». Кусок стула, кусок карты на стене, стол, покрытый ковром, и одинокая женщина, задумчиво перебирает струны, или одной рукой придерживает кувшин, а другой оконную раму, или читает письмо, как в Дрезденской галерее. Легкий сумрак, окутывающий комнату, или прекрасный тихий свет, и столько в них поэзии и любви, бесконечной радости бытия, столько музыки, поэзии и чего-то еще, от чего замирает сердце.
Гения Вермейера не замечали около 200 лет. Потом у человечества вдруг открылись глаза, как на портрете молодой женщины – небольшая вещица. Она смотрит на зрителя с такой любовью, что никогда не забыть этот взгляд и любовный восторг. Какого еще счастья пожелать?
А теперь проковролиним к господину Рафаэлю. Не сравнивать, а чтобы не утратить это звенящее ощущение. Мальчик умел создавать ощущения. Прожил всего 37 лет, как положено великому поэту. «Мадонна на троне с предстоящими святыми». Гениально архитектурно сработанная композиция. На этом троне небо держится. Все движения линий, складок, пластика, ритмы, цвет – все ярко, безоблачно, безмятежно.

Печальная судьба полиптихов

Что сетовать, чему удивляться? Амброаз Воллар рассказывал, как алчные наследники великого художника разрезали картину на части в угоду покупателю…
Полиптих – многочастное произведение, состоящее из ряда самостоятельных вещей, которые во взаимодействии являют собой большой осмысленный текст. Брейгелевский полиптих можно назвать так: «12 месяцев - игра в календарь». Сохранилось, к сожалению, всего пять вещей. Судьбы полиптихов печальны. Их раздирают на части. И разбросаны они по разным музеям. Три доски в Вене, одна в Будапеште, и одна здесь. «Жатва», июль, жара. Все золото мира. Жнецы, снопы. И нет обычной брейгелевской философской иронии, сарказма. Нет фантастичности, которая сближала его с Босхом. Зато величие обыденности скучной жизни. Как жаль, что нет возможности увидеть весь текст. Думаю, он прочитывался иначе. Чем заполнить лакуны в искусстве?
Давайте-ка прежде чем ринуться на верхний этаж затормозим на минутку у музыкантов Караваджо, а потом у «Меццетена» Ватто. Сравнение – вещь полезная. Четверо музицирующих прекрасных юношей, написаны в классической манере: драпировки, форма, цвет. Та же тема, что в Помпейском публичном доме, только звук другой. А у Ватто – одинокий паяц, гитарист, серебристый страдалец, написанный сотню лет спустя. Певец несбыточной мечты, любовный неудачник. Новая тема. Новый звук. Невозможный ни сто лет назад, ни тысячу. И «Мыльные пузыри» задумчивого Шардена. Юноша, выдувший мыльный пузырь. Бессмысленная игра?!
Уф! Вот и вскарабкались на третий этаж. Здесь все по форме нам ближе, веселее, раскованней. Импрессионисты, постимпрессионисты, Модильяни, Пикассо. Для этих ребят не было запретных тем. Стремительно ломали форму, сознание. «Портрет молодой девушки» Модильяни: длиннющая шея, «лебединая», голова – продолжение шеи, и нос, глаза и плечи – все в ней задумчивый полет. Музыка возраста. Но невольно вспоминая вермейеровскую девушку, не знаю, какой отдать предпочтение. Вермееровскую люблю, модильяниевской любуюсь, а пикассовскому портрету Гертруды Стайн – писательницы – сострадаю.
Утомленные шедеврами живописи, вангоговской «Арлезианкой», сезановским «Натюрмортом» и Львом, беспечно пожирающим леопарда, в роскошных прериях господина Руссо, прогуляемся по доколумбовской Америке, полюбуемся японскими ширмами эпохи «Эдо» и заглянем напоследок в Древний Египет. Знаете, что меня восхищает, - не просто восхищает, - приводит в исступление, в восторг, мое сердце ликует от американского отношения к делу. За стеклянными витринами стоят вертикально штук тридцать саркофагов разной величины в очень хорошем состоянии. Они изумительно расписаны. Я старательно сравнивал, наивно полагая, что они разные. Нет, египетский канон не позволял вольностей. Не шали! Зачем же выставлять все? А пусть будет! Деньги плачены!
Чтобы голова не треснула от богатств, заглянув в ресторан Музея, кофе и кусок торта, тихо бреду по той же Мэдисон Авеню. Заходящее солнце скачет по зеркалам небоскребов. Вдруг – что-то знакомое. В этой галерее торгуют древностями. Античные килики, вазы, терракоты, бронза и… египетский саркофаг, родной брат метрополитеновских, из соседней пирамиды. Пощадите мою голову, дорогие товарищи американцы!