КОШМАР КОСТРА,

Чертыхания художника Aлекcaндpa Токарева о забвениях

Опубликовано: «Общая газета», 04-10 июня 1998 года

«Рукописи не горят». Чудес­ная метафора. Романтическая. Идеалистическая. Зато холсты горят. Горят и исчезают.

На кладбище талантов

На улице Бурденко, в доме №23, в Выставочном зале НИИ реставрации вот уже месяца два проходит выставка Михаила Ксенофонтовича Соколова. Кто знает об этом? Да никто. Кто по­мнит об этом художнике? Да почти никто.

Еще бы! Он умер аж в 1947 го­ду... Был скромен и тих. Чертов­ски красив. Настоящий худож­ник. Любил французов, постим­прессионистов. Был человеком высокой культуры. Был жерт­вой своего времени. Был нищ... Одни холсты записаны с двух сторон, другие - поверх посредственных портретов ХV III века (портрета Суворова, великого полководца). Чудеса нищенской истории нашей!

Работы одеты бедно. Им тес­но в малюсеньких, уютных по­коях коллежского асессора Палибина. Основная коллекция ра­бот Соколова пылится в запасниках Ярославского художествен­ного музея. Скромно жил. Ре­прессирован. Отсидел. Не стало.

Натюрморт: черный цилиндр и белые перчатки. Изысканные символы светской жизни, подер­нутые пылью воспоминаний, ни­кчемушности...

Я ненавижу забвения. Это топкое болото памяти, это глу­пое, хотя и необходимое, свойст­во человеческого разума. Без этой защитной функции созна­ния общество не может сущест­вовать. Нельзя помнить боль по­стоянно. Нельзя переживать и баюкать в себе маразмы, сквозь которые нас волокут.

Господина Баха подзабыли лет на двести. Это тоже защит­ная реакция? Глуповато, черт возьми! Современники, сыновья бедного милого Иоганна Себа­стьяна ну не то чтобы его в упор не видели, но и не очень-то заме­чали. Современники и сыновья­ - они, как правило, собой озабоче­ны бывают. Снисходительны и больно высокомерны. А это и есть глупость. Не просто нечут­кость, а именно глупость и дурь дурацкая.

На кладбище талантов, по ко­торому мы шастаем каждый день, множество разных могил. Более свежих и менее. И множе­ство злополучных наследников, которые знают или не знают о ценности того, что хранится у них в закромах. Не ко времени написанные холсты, не ко двору. Музыкальные произведения, литературные ...

Есть в Москве на улице Вави­лова дом. Большой такой, с хоро­шими мастерскими разных ху­дожников, которым повезло - они получали мастерские в этом доме, вытерпев многолетнюю очередь. Очередь не стоит на мес­те. Одни художники умирают, освобождая мастерские для ожи­дающих; другие, дождавшись этого «светлого» часа, освобож­дают помещение от ненужных холстов своего предшественни­ка. И горят костерки во дворе до­ма, освобожденного от прошло­го. Жутковатое зрелище.

Был такой замечательный художник Ладыженский. Он был вдов, одинок, работал до из­неможения; там же, в мастер­ской, и ночевал. Этакая нор­мальная замечательная творче­ская схима. Только одно его му­чило: он не знал, что станет с его работами. Боялся, что они по­гибнут. Боялся костра. И тогда он решил уехать к старшей доче­ри в Израиль, который ему да­ром не нужен был. Он поехал спасать свои холсты.

На нашей славной таможне с него запросили за его же работы огромные деньги, которых у него, естественно, не было. Но по­том предложили: оставляешь часть холстов нам - цена «от­ступного» резко снижается. Ва­риантов не было. Согласился и yexaл. Там было несколько вы­ставок. Я думаю, он понял, что работы его не погибнут, не будут сожжены. И тогда... он покон­чил с собой.

Очень хочется знать, где на­ходятся его работы, которые ос­тались тогда на таможне. Уверен, что не в Третьяковке.

Забытые шедевры. Их судьба более счастливая: они висят ча­ще всего в провинциальных му­зеях, упрятанные за пеленой че­ловечьей слепоты, безразличия. Мимо них протекают случайные посетители, прошаркивают ста­да экскурсантов, ведомых пас­тушком-экскурсоводом. Жизнь такого шедевра скучна и бес­смысленна. О нем не было созда­но легенды. Он не был награжден банальным штампом типа «зага­дочная улыбка Джоконды».

В алупкинском музее висит гениальная картина Куинджи «Христос в Гефсиманском саду». Может быть, это самая глу­бокая и точная по драматиче­ской интонации из работ масте­ра. И, безусловно, лучшая из всего, что было написано на эту тему. А тема была одна из самых популярных в конце прошлого ­начале этого века. В ней - основ­ная мысль эпохи, которую гораз­до позже Ж.П. Сартр определил как «проблему выбора», а Куин­джи изобразил как одиночество предстояния перед вечностью. Освещенная ярким лунным све­том одинокая фигура Христа бе­лой свечой горит на фоне торже­ственных вертикалей мрачно трагических кипарисов, под ко­торыми, едва заметные в ночи собственного ничтожества, прячутся остальные персонажи.

Этот шедевр, под плохо по­мытым стеклом, висит прямо напротив окна, нетронутый рукою реставратора, хотя ему дав­ным-давно пора побывать в этих руках. Его практически никто не видит, о нем все забыли.

Искусством управляют искусствоведы

Семнадцать лет назад ушел из жизни замечательный, а мо­жет быть, и великий, армянский художник Грачья Акопян. Ушел в классическом возрасте, как ге­ниям и положено, - в 47 лет. Удивительная личность, удиви­тельная судьба.

За несколько лет до своего трагического конца он получил заказ на роспись для здания Ар­мянской оперы. Он сделал заме­чательные эскизы и гениальные картоны, которые так и не дове­лось осуществить. Эти стены ос­тались чисто выкрашенными масляной краской. Всегда нахо­дятся доброхоты, которые умеют плести интриги лучше, чем рисовать.

Другой заказ, которому он очень радовался, предложил ему в Париже епископ 3арубежной армянской церкви Манукян ­написать для алтаря армянского храма Распятия. Грачик его спросил: «Как ты хочешь, чтобы я его написал - традиционно или современно?» Старик-епископ ответил: «Можно и современ­но». «Хорошо, - сказал Грачик, - тогда давай я нарисую тебе здесь огромный вопросительный знак, а?» «Нет, я боюсь, это бу­дет слишком современно», - от­ветил епископ. У него тоже с юмором было все в порядке.

Грачик написал 7 вариантов Распятия, каждый по-своему за­мечателен. Но самый лучший был последний. На нем распя­тый Христос смотрит на нас, как смотрят старики на шалящих детей - с любовью, снисхождением и страданием. Этот холст еще стоял на мольберте. Он ус­пел закончить его и умереть ря­дом с ним.

Отец Грачика был профессио­нальным вором. Мать - акушер­ка, тащившая на печальных ар­мянских плечиках всю большую семью и носившая по тюрьмам передачи беспутному мужу. Ге­нетический парадокс: мальчик вырос трудолюбивейшим, чест­нейшим, художником-филосо­фом, сжигавшим себя на костре беззаветного служения искусст­ву. Извините за высокопарную банальность, но не сдержаться никак ...

Он тоже порою был несдер­жан. Незадолго до смерти взял и набил морду Игетяну, стоящему на страже дверей армянского Олимпа. Надо же какая незада­ча вышла для армянского искус­ства. Искусствоведишка злопа­мятный оказался. И когда Гра­чик умер, он взял да и похоро­нил его... для армянской куль­туры... В той яме, что зовется забвением.

***

А недавно у нас в столице чудесное событие случилось. Из далекой замечательной Японии г-н Кобаяси картину Сурикова привез - «Посещение царевной женского монасты­ря», которую его предок в 30-х годах купил у семейства Кон­чаловских, наследников, и о которой у нас и думать забыли. Очень мило с его стороны: при­вез, показал, наши культурные круги всполошились и возрадо­вались. Очень ручками разво­дили, всплескивали, всхлипы­вали и дивились: что это за чу­до такое, диво дивное, из самой Японии, доподлинный Сури­ков, ах да ох.

Вот только картина больно посредственная, черт возьми!

Александр Токарев / записала Екатерина Волкова