КУЛЬТУРНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ТРЕТЬЯКОВСКОГО КОТА
ЭРМИТАЖ

Империи создавались, чтобы строить дворцы и собирать коллекции, а когда рушились (они всегда рушатся), дворцы превращались в музеи. Зимний или Эрмитаж. Территория сегодняшних мурлыканий. Двадцать пять километров периметр залов. Гуляем!

Быстрым шагом по парадной лестнице. У вас всего две ноги? Торопитесь! Сквозь тронные залы – к живописи. Из всех искусств самое великое и загадочное. Императрица искусств. К Леонардо – «Мадонна Лита» и «Мадонна Бенуа». «Мадонна Бенуа» – замечательная, восхитительная, теплая. Леонардо плохого не производил. «Мадонна Лита» – ВЕЛИКАЯ. Холст небольшой, но как сформулирован! Высшая математика. Искусствоведы любят треугольником искать закономерности. Доля разума есть в каждой глупости. Геометрия здесь присутствует. Мадонна – не женщина, играющая с ребенком, никакой умильности. Младенец – центр композиции, вернее, глаз младенца, повернутый на зрителя. Пристальный, пронзительный, взрослый. Всевидящее око. Философски точная схема, в которой младенец – Бог, а у Бога нет возраста. Он играет в младенца. Это ипостась. Богоматерь тоже знак, в котором смирение, любовь, нет черт характера, неправильностей. Чистая пластика. Оконные проемы – без толщины стен, с условным пейзажем. Накидка Мадонны – продолжение голубого неба. Нет нимбов. Прозрачный шарфик на голове «намекает» на нимб. Не помню изображения Богоматери, где младенец сосет грудь. Смело для пятнадцатого века.

В этом же зале – еще один шедевр. Крохотный. Рафаэлевская Мадонна – прекрасное стихотворение. Мадонна Лита – поэма, симфония, эпос. Эк я размурлыкался, не март ведь! Побежали дальше. Я – Кот-смысловод.

Тут до Рембрандта недалеко, пару километров. Самая большая коллекция в мире. «Возвращение блудного сына» – огромный холст, сотканный из неправильностей, нарушения законов композиционных, колористических, совершенное хамство. Фигура коленопреклоненного куда-то смещена. Фигура отца тоже. Все будто случайно. Мимо проходил – а тут сынок пожаловал. На колени грохнулся, разбирайся с ним. Приходится прощать. И все это в красно-ржавом полумраке. Житуха была у старых мастеров – погружали в темноту да сумрак почем зря.

«Флора» - беременная, на голове венок, жезл в руке, увитый цветами. Это Саския, первая жена Рембрандта. Объяснение в любви, стихи о Прекрасной Даме. Не красавица, лицо простецкое, слегка одутловатое. Обожествление любимой. И от того, что не красавица, острее поэтическая метафора. Браво, Рембрандт!

«Даная» – памятник трагедии, остатки, развалины одного из величайших холстов в истории искусства, как Парфенон – жертва войн, а войны удел идиотов, так холст стал жертвой сумасшедшего. Облил кислотой, хотел уничтожить. Шедевр будоражил больную психику, задевал за живое. В этом тоже цель и смысл искусства – будоражить.

Две «Данаи»

Итак, начинаем главное путешествие. Отправляемся в погоню за смыслами, расшифровкой, осознанием смыслов. Самое трудное и сладкое. Две «Данаи» в Эрмитаже. Тициановская и рембрандтовская.

Тициановская – сверкающая жемчугами цвета. Томная, невинная, полное соответствие мифологическому сюжету. Напоминаю: Зевс, большой «ходок», часто влюблялся. И всякий раз проникал к объекту желания в новом облике. К Данае явился в виде Золотого дождя. Красивый образ, многосмысленный. Даже намек на женскую меркантильность присутствует. Все у Тициана правильно, благополучно с точки зрения иллюстрации: служаночка, золотой дождь, томящаяся барышня. То, что сделал лет двести спустя Рембрандт, принципиально отличается. Его Даная – современница, никакой мифологии, никакого золотого дождя. История с Зевсом Ван Рейна не интересует. Немолодая, некрасивая женщина, охваченная желанием, похотью, жаждущая, призывающая, приглашающая. Служаночка где-то вдалеке, спиной, роется в сундуке. Не наперсница, а деталь интерьера. Все построено на парадоксе. И тем усиливает, принижая и возвышая одновременно, животную чувственность. Очень современно! Вот психика и не выдержала. К счастью, идиоту не удалось уничтожить идею, стереть из памяти, из сознания. Остались репродукции. Мысль осталась зафиксированной. Мысль нельзя убить.

Теперь к Джорджоне, другу Тициана, соученику, погибшему от чумы, в Венеции, совсем молодым. Чудо великих случайностей. Тициан спас его работы от костра, рискуя собственной жизнью. Во время чумы полагалось сжигать на центральной площади вещи умершего. «Юдифь». Джорджоне возвысился над библейским сюжетом. Все догадки Зигмунда Фрейда о взаимоотношении полов, где любовь и ненависть, влечение и смерть сплетаются в один клубок, – в этой вещи. Напоминаю: Юдифь - популярный сюжет в искусстве эпохи Возрождения. Красавица-вдова из осажденного войсками Олоферна города влюбляет в себя военачальника и, проведя с ним ночь, отрубает голову. Город спасен. Она ипостась «Родины-матери», прекрасна, бесстрастна, с мечом в руке, попирающая босой ногой мертвую голову, а отрубленная голова со счастливой улыбкой на устах – символ любви и жертвенности. Подозреваю, Олоферн был не так глуп, понимал, на что идет. К сожалению, плохая, поздняя рама. И экспонирована не лучшим образом. Дворцы все-таки не строились под музеи.

В Эрмитаж нужно приходить часто и думать не торопясь. Это не фаст-фуд, смаковать требуется. Тут немцы неподалеку. Обожаемый Кранах, родоначальник великой династии. «Венера и Амур». По формату похож на «Юдифь», и примерно того же времени. Вертикаль. Побольше «Юдифи». На черном фоне название и год создания замечательно скомпонованы и вплетены в ткань произведения. Подпись мастера, инициалы и маленький герб, написанный на наклеенной как «обманка» бумажке. Венера – богиня любви. Красавица в немецком понимании и вкусе времени. Я бы не советовал пытаться ее оживить. Получится уродина с малюсенькой головкой, толстой шеей и сверх всякой меры покатыми плечами. Малюсенькие кисти рук, грудь не на месте, – не реализм, а скорее античная традиция, которая подчиняется пластической гармонии. Поэтому Венера Милосская красивее всех красавиц. Не надо оживлять искусство. Оно живее жизни, больше чем реальность. А рама! Черного дерева, огромной ширины – целый шкаф. Выдвигающая произведение к зрителю. Истина и смысл обрамления. Любуйтесь!

Мурлыкаем набегу. Трагедия больших музеев в том, что они рано закрываются, катастрофически ничего не успеваем. Нужно не спеша разглядывать голландцев, больших и малых. Нидерланды. Хочется насладиться Востоком, вычурным и фантастическим. Мимо натюрмортов с грудами мяса и фруктов, битой дичи. Ах, эти сладкие птички! (Вы меня понимаете). Как написано! Какое аппетитное мастерство. Барокко – атмосфера изобилия. Задержаться и ждать, когда золотой павлин, превратившийся в заставку на канале «Культура», взмахнет крыльями, исполняя танец времени. Взглянуть на изысканно расписанную ночную вазу императрицы Екатерины в ее будуаре. Увы! Нам не до будуарных развлечений. Проносимся сквозь, парим в мире изысканных фантазий. Хотя дворцовые интерьеры – тоже фантазия, но… прикладная.

Расцвет натюрморта в Голландии – XVII век. Он вошел в моду, заказчиков много. От него ждали не только передачи тайного блеска серебра, белой крахмальной ткани, лососины со стекающей капелькой жира, вина в хрустальном бокале – густого и терпкого, лимона со срезанной спиралью шкурки, но еще тайны и величия покоя, и размышления о прекрасной жизни. Гроздь винограда, едва задетая лучом света. Расколотый грецкий орех с ядрышком слоновой кости, забытый на серебряном блюде. И бабочка, замершая на виноградине. Смысл ненавязчивых символов открыл голландский натюрморт в предбарочную эпоху.

Вот несколько имен: Виллем Кальф, Клас Хеда, Питер Клас. Торжественная музыка жизни. И жанровая живопись. Веселые, смешные, иронические «Гуляки» Ян Стена, «Сцена в кабаке», «Брачный контракт». Терборх, Габриэль Мэтсю. Их достойным подражателем был наш Федотов. Питер де Хох, Исаак Ван Остаде. Жанровые сценки всегда умилительны. «Деревенские музыканты», «Драка», «Обоняние». Ты вместе с автором подглядываешь, почти присутствуешь в драке, но тумаков не получаешь. В «Обонянии» не чувствуешь запаха дерьма младенца.

Мимо французов: Жак Луи Давид, наполеоновский придворный живописец, великолепный стилист. Классицизм в моде. Делакруа, мудрый и спокойный Шарден и сдержанный Коро. Пейзажи со случайной крестьянкой, коровой, где обе лишь стафаж, создающий настроение.

На кофе со сливками времени нет. Так жаль, что готов повыдергивать усы – каждый волос отдельно. Французское рококо. Шарман! Без него мы в ХХ веке ни черта не поймем! Без этого история Амура и Психеи Мориса Дени может шокировать приторно-сладкими слюнями. Галантное время, изысканное, драгоценное, шаловливое. Наши императоры знали толк. Антуан Ватто – поэзия французского театра, Мольер в живописи. «Савояр с сурком» – опоэтизированный образ «бродячего шарманщика», свободного поэта. Актеры французской комедии – групповой портрет. Раньше себе такого никто не позволял. Не заказной портрет состоятельных бюргеров, корпораций или королей. Сценки и сюжеты соответствуют золоченой мебели, эпоха жемчужной раковины – изысканное богатство. «Капризница», «Триумф Галатеи», даже «Святое семейство» с оттенком шаловливости. Переливаются времена, перетекают друг в друга. Новое – лишь перелицованное старое.

Продолжение жемчугов господина Ватто – Франсуа Буше, высшая точка рококо, превращенная его учеником и последователем Фрагонаром в многоточие. Буше все залил сладкой патокой эротики. Его розово-голубые, наполненные воздушной чувственностью произведения, предвосхитили импрессионизм и открыли дорогу веселой колористике. «Туалет Венеры» и «Пастушеская сцена» – сладкой негою полны. Мир мечты. И все легко, все, между прочим, – пастораль. Фрагонар продолжил «скользкий» путь – «Поцелуй украдкой», «Выигранный поцелуй». Одним словом, шарман, шарман, шарман!

На этой прекрасной ноте нас изгоняют суровые служители на Дворцовую площадь. Кофе попьем на Невском, а потом не торопясь, прогуляемся до Гостинного двора, переваривая и размышляя. Сетчатка глаз перегружена эмоциями. Однако… какая прелестная кошечка просквозила мимо – рыжие подпалины, зеленые глаза. Не пригласить ли ее на чашечку кофе? ХХ век оставим на завтра, на закуску.

-  Мада-а-ам!..