ТАЙНА КРАСНОЙ ТЕНИ

Опубликовано: журнал « SALON Interior », № 5, 2000

Мне выпало Замоскворечье, и солнце на закате залезает в окна без пригла­шения, развлекается, прыгая по стенам и книжным полкам, дико взвизгивая в толстых зеркальных стеклах любимого, середины прошлого века, книжно­го шкафа, коронованного камеей с профилем Аполлона. Оно замирает, на секунду задумавшись: ишь ты!.. Оно мешает, оно не дает мне работать. В эти час-два вынужденной фиесты я прячусь или бросаюсь на поединок. Пишу его в окне, использую как освещение для модели.

Девушка, освещённая солнцем. Выхваченные лучом грудь, прядь волос, кисть руки. Замечательно. Всё остальное тонет в тайне тени.

Какого цвета тень? Черного? Никогда! Красная! Когда я закрываю глаза и пытаюсь представить себе темноту... А тень – ведь это некоторая темнота. Относительная темнота. СОН. Тогда она красная.

Если смотреть на пламя, – оно лишь по краям оплавлено красным, и в этих сумерках сознания происходят удивительные вещи. Фантазии. Творчество. Ах, как я люблю красный цвет! Это цвет, который делает икону мажорной, торже­ственной и тайной. Это цвет, которого боялись многие художники. К красному какой цвет ни возьми – он бледным становится. Опасное соседство цвета. Опасное соседство реальности и фантазии. Красные фантазии побеждают.

Мастерские художников. В них индивиду­альности больше, чем в любом другом инте­рьере. Кухня творчества. Характер повара выражен активнее, чем на его холстах. Там страсти, страстишки, там грязь и чистота.

«Это мой натюрмортный фонд. Летающие инструменты перекочевали в картину «Человек-оркестр».

Я родился в семье художников. Они еще были молоды, и не имели мастерской – работали дома. Бутылочки с льняным маслом стояли на окне, потому что масло должно «отбеливаться» на солнце. И вся квартира пахла льняным маслом, керосином, в котором мыли кисти, дамарным лаком и уайтспиритом.

Первая мастерская, в которой работал отец, была коммунальной. Огромная зала за сце­ной в художественном училище, где он пре­подавал. Четверо разных художников. Они писали огромные картины. Мода была такая: значительное произведение должно иметь значительные размеры. И еще там было мно­го замечательных предметов. Настоящая винтовка с деревянным затвором, патронташ, буденовка и всякие другие пыльные чудеса, взятые напрокат как театральный реквизит. Чудеса мастерских. Подрамники, мольберты, череп, книги, наваленные на золоченое роко­кошно-роскошное кресло. Предметы не все­гда понятного происхождения и назначения. Казенные мастерские, в которых все времен­но, и собственные, с любовью к каждой штуч­ке-дрючке, попавшей в руки. Мастерские с коллекциями старинного оружия, ковров, произведениями коллег, увядшими, выгорев­шими плакатами, пыльной паутиной или­ - похожие на богатые салоны.

Какой должна быть мастерская художника? Каким должен быть интерьер жилища, обита­лища человечьего? Никто не знает. Его нельзя заказать дизайнеру. Нельзя позвонить в мага­зин и заказать там жену на всю жизнь. Твоя берлога - это твоя свобода, в которой твоя любовь и твои привязанности. Можно попытаться, когда строишь дом, объявить архитектору, сколько ты хочешь ванных комнат и где. Можно нафантазировать все, что угодно. Говорят, один из коммунистических хозяев Польши имел загородный дом с огромной гостиной, стеклянный потолок которой был дном бассейна: в нем плавали обнаженные наяды. Дорогой партийный гость, покуривая в мягком кресле и любуясь пикантным зрелищем, мог выбрать любую из них. Как в рыбном ресторане можно выбрать живую рыбу и по­лучить ее зажаренной минут через пятнадцать. Любые кулинарные фантазии возможны. Фантазируйте, господа, в своих берлогах! Тени в моей мастерской сменяют друг друга - вышколенные часовые. Конечно, это неправильно. Архитектор, в начале века построивший этот дом и мастерские в нем, был человек неправильный. По всем канонам мастерская должна смотреть окнами на север. Тогда солнце ее не посещает, освещенность ровная. Но дом строился доходный, и мансарду хозяин отдавал как благотворитель художественному училищу.

Из тени в свет и обратно, из реальности в фантазию и обратно, я существую, пытаясь балансировать на этой самой насыщенной тонкой спектральной грани.

Предметы, с которыми и среди которых

Холсты - это отдельная песня. О них мы гово­рить не будем. Это любовь главная.

Райские кущи библиотек. Тяжелое заболевание – «книжный идиот». Этот груз в полной мере ощущаешь во время ремонтов и переездов. Сладкий перелив многообещающих корешков. Это торцы домов волшебного города от восхода до заката жизни, надежда обрести поддержку и ответ на все сомнения и вопросы. «­Всехняя» премудрость. Костыли разума. Пинки для заторможенного и ленного созна­ния. Объекты зависти чужим вдохновениям. Страсть к ним сильнее всякого эротического влечения. Нормальная интеллигентская па­тология. И вечная проблема расположения их в интерьере таким образом, чтобы каждая была видна и доступна.

Первый книжный шкаф в собственной московс­кой квартире я сварганил из уворован­ных со стройки кирпичей и досок. Конструкция бесхитростная: два огнеупорных кирпича и доска сверху - наращивать можно до самого потолка.

История грабежа

Белый длинный солдатский тулуп и лисья шапка. Дело было под Новый год. Пошел я за кирпичами поздно вечером. Был сильный мороз. Пушистый снег. И когда, навьюченный тяжелым грузом, я пер свою добычу к дому по Армянскому переулку, навстречу мне с ново­годних вечеров шли сильно веселые люди и кричали: - Дедушка-Мороз, что в мешке? По­дарки несешь?

- Да, - скрипел я, - кирпичи со стройки!

- Украл? - радовались они.

- Украл, - соглашался я.

И они пытались мне помочь донести. Надолго их не хватало - плохо держались на ногах.

К новоселью шкаф был готов. Мы уютно хи­хикали с французскими гостями, которым подобные фокусы были знакомы по их студенческой жизни.

Потом случайные вещи приходили ко мне, как друзья после сильной пьянки, которых нужно понять и вернуть в нормальное со­стояние. Они нуждались в ремонте , у каждо­го была своя история, а до реставрации по­рой десятилетиями не доходили руки. Мои уродцы-красавцы, мои случайно встречен­ные спутники. Я пытаюсь придумывать их историю, услышать их, угадать, догадаться. Я живу с ними, как с бессмысленным деревом лимона или апельсина, выращенным из слу­чайной косточки. Оно не приносит плодов, но дарит мне свои листья.

Торшер «Ванька»: реанимирован, приодет и поэтому необычайно одухотворен.

Кухонный шкаф моей первой тещи вряд ли можно назвать шедевром мебельного искус­ства. Это печальный «шестидесятник». Мно­го лет я собирался заменить его на что-ни­будь более изысканное и соответствующее. Но то руки не доходили, то ничего путного не подворачивалось, а то и просто не было денег. Менялись жены, менялись тещи, а он себе потихоньку служил. Сломались пластмассовые ручки, я заменил их на более сим­патичные, и как-то в пылу общего ремонта выкрасил шкаф белой эмалью. И вдруг произо­шло чудо: он растворился в интерьере, почти исчез, превратившись в едва уловимое воспо­минание, продолжающее добросовестно ис­полнять надлежащие функции. А на крышу его взгромоздился натюрморт из каких-то кувшинчиков, самоваров, сухих цветов, оже­релье из красных венгерских перцев повис­ло на боку, утратившем собственный цвет. Теперь я окончательно его полюбил, и не жажду расставанья.

«На этот шкаф облокачивались Тютчевы и Феты».

Сколько чудесных вещей преподнесли мне мусорники! Нет, я не рылся как бомж в мусор­ных баках, но выброшенные кем-то кресла с ободранной тканью, печально лежащие на боку неподалеку от мусорного бака - моя слу­чайная любовь. Вот в таком кресле, точно та­ком же, только бронзовом, сидит Островский у Малого театра.

Вот пара настоящих венских тонетовских cтульев с продырявленной соломкой и гитара с обломанным грифом. Это мой интерьер. Мой натюрмортный фонд. Каркасы старых китайских абажуров -замечательных оран­жевых символов советского уюта, и пишущая машинка Rheinmetall, выменянная на бутылку дешевого коньяка, и деревянные счеты, кото­рые валялись (бог послал) посреди комнаты, волею судеб ставшей моей, и прочие чудеса ностальгии, жизнь которых я постепенно познаю, потому что они могут неожиданно натолкнуть на что-нибудь путное, уважить мой блуждающий взор.

В одной из первых мастерских детства (мне было лет пять) я позировал в пионерском галстуке, стоя на краю балкончика-антресоли, метра четыре над полом. Отдавал салют. Нужна была фигурка для плафона, который писал отец с друзьями. Высоко, страшно и скучно. ­Нельзя двигаться, и рука затекла. Хныкать стыдно. И не понять, для чего же меня мучают. Плафон жив до сих пор. И до сих пор я стою на нем со вскинутой рукой.

- Салют, ребята!

Прихожая. Место встреч и расставаний, разговоров ­и тишины.

***

В красной тени моего сознания бродят старые мифы. Они – сюжеты вечные. Думаю, они приходят для того, чтобы я рассказал их своими словами. Чтобы сквозь меня и мою тень, сквозь тени моей мастерской они родились вновь, как привидение обретает плоть. Реинкарнация мифов. Великий Фокус, в котором я имею счастье участвовать. Я могу предложить татлиновские крылья Дедалу, и мой мечтатель-летатель воспарит над космосом Замоскворечья. И отсеченная Юдифью – этой вечно желанной женщиной – моя голова будет радоваться на подносе. И три грации раскроются алым цветком на голове Париса…

Я все могу в красной тени моей мастерской.

Александр Токарев