ГРАЧИК, ТЫ – ГЕНИЙ!

Опубликовано: «Грачья Акопян», 2006

Мы любим порассуждать о гениальности. Грачик в компании художников спорил взахлеб на эту любимую тему. Ему было 35. Вдруг резко заболело сердце. Даже не само сердце, а все вокруг. Первый обширный инфаркт. А через 12 лет, на втором, жизнь закончилась. Дело не в теме спора. Но все в жизни случается неслучайно. Каждый художник мнит себя гением. Ощущение гениальности – это радость от того, что получается, что путная мысль посетила голову, предчувствие. Потом время рассудит…

Грачик позвонил мне в Москву в ноябре 1979 года. Он делал тогда эскизы росписей для Оперного театра и «Распятие» для алтарной части армянской церкви в Париже. Архиепископ Серпазан, глава зарубежной армянской церкви, спросил его:

– Сможешь написать что-нибудь для алтарной части?

– Конечно, – согласился Грачик. – А как? Современно или традиционно?

– Ну-у-у, можно и современно, – неуверенно протянул Серпазан.

– Отлично! – обрадовался Грачик, – Тогда я нарисую большой вопросительный знак, а?

– Боюсь, это будет слишком современно! – рассмеялся Серпазан.

На том и порешили. Время надежд. Заказ на роспись Оперы, Распятие. Мы много говорили об этом. Радовались. Такое выпадает в жизни редко. Это как Шагалу дали расписать плафон Гранд Опера.

«…Ты чего делаешь? Можешь приехать?» – «А что случилось?» – «Тупик, – объяснил Грачик, – приезжай!» – «Хорошо, – согласился я. – Через неделю не поздно?» – «Отлично, я тебя жду!»

В начале декабря Армения была голой – ни снега, ни листьев, – серебристо-розовая. Два первых варианта «Распятия» – очень красивые и очень армянские. Огромное количество эскизов фресок. Все замечательные. Я растерялся. Тупика не было. Но он был. Каждый из этих эскизов мог украсить любой музей. Армянская мифология, история. Мы жевали словесную жвачку, пытаясь разобраться. Решение пришло через полгода, поэтическое и простое. Играющие мальчики и играющие девочки. «Я что, для этнографического музея росписи делаю?» – объяснял Грачик. У него никогда не было проблем с мастерством. Он был великий мастер. Проблемы касались смысла, стиля – философии. Самые важные и интересные проблемы искусства.

Я рассказал ему историю небольшого распятия Эрнста Неизвестного, которое сам не видел. Скульптор соединил две позиции: распятие и вознесение. Фигура Христа с распростертыми руками находится не на кресте, а над крестом. А сам крест, верхняя его оконечность проходит сквозь фигуру. Он еще распят, но уже воспарил над бренностью бытия и реальности – возносится. Спустя много лет я увидел на выставке эту вещь, она меня разочаровала. В пересказе была лучше. Грачик сделал еще несколько вариантов. Последнее стояло на мольберте в мастерской, законченное в тот день, когда он ушел из жизни. В нем все бесхитростно, открыто, нет деталей, нет пространства, нет рассказа, нет плакальщиц. Зритель остается один на один с распятым. Глаза в глаза. Я не помню подобных решений в истории искусства. Традиционно распятый страдалец или уже мертв, или близок к этому. Глаза всегда закрыты. У акопяновского Христа глаза открыты, он смотрит на тебя с болью, горечью, всепрощением и легкой иронией, как матери смотрят на расшалившихся детей. Великая простота и точность великого произведения.

Проводив Грачика в последний путь, как положено, посидев с ним ночь перед расставанием, подняв во дворе гроб почти вертикально и медленно поворачивая вокруг, так, чтобы все могли попрощаться, меня не оставляло ощущение, что лежа в этом деревянном ящике, он слегка улыбается, посмеивается над похоронным обрядом, да и над смертью. Она нелепа и неуместна, когда тебе 47, ты в самом соку, в расцвете, башка работает, ты полон любви, мыслей, можешь так много сделать…

Серпазан сказал, увидев эти холсты год или два спустя: «Это светская живопись». Умный религиозный функционер. Каждому свое. Церковь – не выставочный зал для философских откровений, она живет по традиционным канонам. Грачик сделал распятия по законам искусства, забыв про заказчика. Может быть, поэтому и получились шедевры. Не первые в его жизни. Но, к сожалению, последние.

Тогда же в декабре Грачик показал холст, который сегодня мне кажется одним из наиболее мощных и глубоких во всем его творчестве – «Фаэтон». Холст трагический, колючий. Холст о падении, смерти, гибели стремящегося к свету и солнцу безумца. Холст о художнике, жаждущем озарения, и готового ради этого озарения пожертвовать жизнью. Падение Фаэтона – великий холст художника Акопяна. Предчувствие. Фаэтон погиб, оставив миф о творческой жажде.

Только художнику дано право жить после смерти.

Это вещь автобиографическая, знаковое произведение для армянского искусства, метафора бытия армянского народа в истории, трагической истории. Мне кажется, что ощущение духа Армении в работах Грачья Акопяна гораздо точнее, чем сказочно прекрасный мир Сарьяна. Сарьян изобрел свою Армению. Грачик ее выстрадал и создал ее художественную метафору, метафору высокого трагического звучания.

Прошло 23 года, как художник Грачья Акопян ушел из жизни. Время для проверки достаточное. И сегодня я хочу ему сказать (надеюсь, там, где он теперь, достаточно хорошо слышно): Все в порядке, Грачик, ты был гением, и это уж точно изменить невозможно!

Александр Токарев, художник

Москва, май 2005 г.